…Однажды я пыталась повеситься

Беременных и тонких прошу пролистать этот пост.

…Однажды я пыталась повеситься.

Горе и непонимание были настолько затмевающими все на свете, что хотелось только скорее от всего этого избавиться.

Веревок не было, и я решила повеситься на колготках.
Нормальных крюков тоже не нашлось, и я выбрала батарею, которая уходила трубой наверх, делая утиный изгиб у потолка.

Белая такая крашеная батарея.
Оранжевые такие хебешные колготки.

Привязать получилось.
Получилось даже замотать на шею. Получилось сделать шаг.

Это было самое сложное.

Колготки, как известно, умеют растягиваться до бесконечности, даже хебешные.

Было больно и тупо.

И про это никто не узнал.
Драмы не вышло.

Я просто спрыгнула с подоконника другим человеком.
С растянувшимися до неприличия ненавистными безразмерными оранжевыми колготками…

С сердцем, в котором что-то пошло не так.

Мне было 10…

Я давно забыла это очень настоящее в тот момент горе.
Жизнь мне подарила удивительные чудеса и берегла от потрясений.

Если бы узнали родители, даже страшно подумать, что бы они пережили.

И я уверена, что даже самые лучшие родители никогда до дна не знают своих детей…

У нас и так жизнь была соткана из выживания и преодоления.

90-е.
Голодно.
Картошка из сада и варенье.
Очереди.
Талоны…
Нас, как и всех, кинули на ваучеры. Реклама Хапер-инвеста до сих пор звучит в моей голове издёвкой.

Отца начинают травить на его работе: доносы, кляузы.
Видный вокалист, папа умел себе завести и друзей, и врагов. Я вся в него.

Старший брат-баянист не поступает в институт искусств, подозревая в предательстве преподавателя и начинает пить.

Мама лечит среднего брата-скрипача, у которого обнаружена шизофрения. Самого талантливого, самого удивительного, виртуоза-надежду…

Любимый мой младший брат, который старше меня на три года, пропадает во дворе и на учебе. Он подросток, я пигалица, это позже мы станем товарищами…

Я ухожу в книжный запой.
Я улетаю в другую реальность.
Я уже знаю, что этой доверять не стоит, тут все зыбко.

Ты можешь быть рождена в одной стране и всю свою маленькую жизнь фетишировать на алые звездочки и галстуки старших братьев, но однажды проснешься в другой стране, где станешь последним октябрёнком. Для галочки.

Младшие — самые самодостаточные, замечали? Семья переживает кризисы, младшие наблюдают и делают выводы. Им позволено многое. Они впитали в себя еще в маминой матке послания старших. Они взяли от каждого в семье.
С них станется.
Иванушки-дурачки…

Мне простили мой отказ от музы или просто махнули рукой: захочет — вернется.

До сих пор верю, что именно это спасло меня от психушки. Я бы не справилась с академическим бездушным подходом, где музыка — та, что рождается и звучит в сердце звёздными каплями — превращается в беспросветную зубрёжку и только под конец, перед зачётом «а теперь добавим немного души, для выразительности».

Тогда меня на плаву держала только хрупкая красавица Людмила Николаевна Шуранова, на уроки композиции которой я летела со всех ног. Людмила
Николавна, поклон вам в ноги. Я помню все: и пирожки, и то, что вы писали за нас, балбесов, и то, что мы тусили и волынили.

У нее можно было импровизировать, ломать ритм, чтобы стало джазово, мы занимались по Карлу Орфу и маленьким ансамблем давали концерты. Тонкий очищающий звон металлофона, благородные звуки ксилофона, рояль, смешные чистые детские голоса…
Это был оазис света и проявленности.
Из которого меня в никуда забрал переезд семьи в другой город.

Моей семье как и всем, досталось.

И самое страшное, что мне даже в голову не приходило прийти со своими чувствами/мыслями к горячо любимому папе или самой доброй в мире маме.
У них и так забот полон рот…

Куда там до переживаний 10летней вредины младшей, которая бросила музыку (единственная надежда на куда-то прилично пристроиться, в семье, где каждый — музыкант!) всего-то потому что била по пальцам училка по ф-но. Которая выживала как могла в элитной школе в 90-е в своих многодетных обносках и уже в 10 остро знала что такое з-зависть, злоба и травля, которая могла не есть, но без книг могла сдохнуть.

Тогда я и начала писать.
Спасибо учительнице, которая в большелобом заморыше с криво подстриженной челкой разглядела дар и заставила весь класс слушать мои сочинения.

Вот тебя презирают как чужака, как гадкого утенка, а вот ты обретаешь голос.

Разглядеть в ребенке его силу — самое большое предназначение учителя…

Она даже организовала ТОМП (творческое объединение маленьких писателей) и мы пробовали себя, писали, росли.

От души благодарна Санне Григорьевне из 16 уфимской школы за то, что поверила в меня тогда. И еще за выбитое для меня как из многодетной семьи доп.кормление в школе, иногда это было единственное, что я вообще ела за день…
Я училась там всего несколько лет перед отъездом в Сибай, но эти годы поменяли все.

Детское горе такое же сильное, как и взрослое, благо, забывается быстрее.

И я бы не вспомнила, не спроси меня недавно муж, а не душил ли меня кто.

Душили.
Сама себя.
Сама себе лучший учитель и лучший палач…

И до сих пор порой я чувствую на шее кривую упругую шершавую неизбежность, которая и облегчения не даст, и поговорить не с кем.

Неизбежность перемен внутри.